15 декабря столица чествует старейшего артиста театра имени Моссовета, коренного москвича Николая Сергеевича Лебедева, которому исполняется 100 лет. В день рождения юбиляру в театре будет вручаться высокая награда — Знак отличия » За заслуги перед Москвой».
Николай Сергеевич — человек большой, сложной и героической судьбы. Свой путь он начал в 1939-м, на сцене столичного Театра юного зрителя, и вся его дальнейшая профессиональная деятельность неразрывно связана с Москвой. В его судьбу ворвалась Великая Отечественная война, которую он прошел от первого и до последнего дня. Контузия, ранение, плен. Три неудачных побега, и страшно подумать — шесть концентрационных лагерей! После войны служил в ТЮЗе, учился в Школе-студии при МХАТе, был приглашен самим Юрием Завадским в труппу Театра имени Моссовета, до сих входит в ее состав и является одним из самых уважаемых участников.
Он создал на сцене многочисленные яркие образы. Удачно сложилась и кинематографическая карьера артиста. Фильмы, в которых он сыграл, любимы зрителями: «Нормандия-Неман», «Ровесник века», «Евдокия», «Синяя тетрадь», «Тишина», «Освобождение», «Выбор цели», «Вечный Зов», «Экипаж».
Его обожает молодежь, и он платит ей взаимностью.
Наш обзреватель беседует с юбиляром.
— Николай Сергеевич, вы – коренной москвич. Какой была жизнь столицы сто лет назад при вашем рождении?
— Я родился в хорошей семье. Как жили в то время? По-разному. У моего дяди были свои лошади, кареты, и у единственного в России – машины. Дед тоже держал лошадей. Половину дома занимала бабка, рядом с ней, как это было принято в России, всегда вертелись какие-то приживалки. У мамы было две сестры. Младшая – Мария, красивая и беспутная, была замужем за Шутовым, который тоже жил в этом доме. Вторая сестра — Нина. Ну, и мама с отцом и мною. Также в нашем доме жила прислуга – Настасья, Анна. Девушкам надо было, как я сейчас понимаю, выскочить из голодной деревни в город. Они были практически членами семьи. Потому, что потом, когда началась война, мамины сестры прятались у этой прислуги, в деревне.
Бабушкино благородное происхождение выдавали не разговоры, а умение держать себя, манера поведения и порядки, заведенные в доме. Если накрывали на стол, то это всегда была чистейшая скатерть, рядом с приборами — белоснежные салфетки, схваченные специальными серебряными и костяными кольцами. Всегда стоял огромный самовар.
У нас за столом часто собирались большие компании, их любил отец.
Я учился в самой элитной школе Москвы — имени Нансена. Я видел там Радека, Отто Юльевича Шмидта, дочь Есенина – Татьяну, детей Сталина. Но меня оттуда быстренько подвинули: я был прогульщиком. И отправили в 100-ю школу, которая была филиалом нансеновской.
Зато там я начал играть в театральном кружке роль Чапаева. Знакомство со шпаной тоже было своего рода игрой, позерством, куражом, желанием почувствовать свою значимость в подрастающем мальчишеском мире. Один раз я даже ходил на дело. На телеграфе мой знакомый из шпаны украл у кого-то кожаные перчатки – большую ценность по тем временам. И тихо сунул мне. Парня схватили, но у него ничего не оказалось в карманах. Я, конечно, эти перчатки ему отдал потом. Ничего с этого не получил. До сих пор не могу понять, что меня толкнуло на такую глупость? Я был из обеспеченной семьи, это никак не было связано с жаждой наживы. Но сегодня хорошо понимаю мать, ее желание оградить меня от «влияний», потому что мальчишеская психика и вправду – инструмент очень податливый, им легко управлять.
— Почему все-таки вас «перетянул» театр?
— Я рос в этом мире. Я рос за кулисами театра им. Моссовета. К нам гости часто приходили театральные люди, пили чай. Приходил театральный врач Матвей Ильич, очаровательный дядька, еврей, который лечил и меня в том числе. Каждый его приход сопровождался посиделками и интересными разговорами. Приезжали знакомые артисты. Приезжал грандиозный артист Николай Монахов. Приезжал Григорий Ярон. Собиралась актерская братия и администраторская группа. Эти посиделки мне очень нравились – это было окном в другой мир, который очень притягивал.
— А в самом театре вам нравилось бывать?
— Еще бы! Мать говорила: «Учи уроки, и приходи в театр. Я приходил, шел в буфет, с кем-то уже здоровался. Потом отправлялся на спектакль. Смотрел раз пятнадцать «Чапаева», «Вассу Железнову», «Шторм» смотрел бесконечно. Текст знал наизусть. Видел Володю Зельдина, который бегал еще студентом, знаю наизусть его первую роль – профессор Мамлет; видел его и в массовке в «Салюте Испании».
Театр стал «моими университетами». Я там со слуха выучил всю классику. Когда был в лагерях, то вспоминал, как вели себя революционеры и комиссары в застенках. И вел себя также.
— Как именно?
— Занимался гимнастикой, ходил, двигался. Искал свою «степень свободы», она всегда есть у человека, даже в плену. Без этого не выжить. Я перенял это из спектаклей.
— Николай Сергеевич, сейчас мы переживаем трудные времена – ковид, многие потеряли близких. А какой самый тяжелый день был для вас в вашей биографии ?
— 9 мая. Всегда стараюсь уехать из Москвы, отключаю телефоны. Хочу побыть один, послушать тишину. Я в этот день никого не хочу видеть. Я ведь с первых дней войны был на фронте, видел, сколько ребят погибло. Родился я в 1921 году. Из ста человек моих одногодок выжили трое, по неофициальным данным – один. Самое страшное, что они погибли ни за что, по безалаберности, по бездарности начальства.
— Вы как-то рассказывали, что самым страшным, из тех что вы прошли был лагерь «Белая церковь»…
— Я понял сразу, что из «Белой церкви» путь один – бежать. Потому что или –забьют, или протянешь ноги от голода. Какая была лагерная еда? Сахарная свекла, вырванная из земли, нечищеная, с ошметками грязи, и грязная, с комками земли, вода. Все. Это, причем, на весь день.
К счастью, я не курил. Но я видел, как люди дрожали от нетерпения, когда немцы бросали бычок. Толпа людей бросалась, немцы смеялись, даже стреляли. Это было страшно смотреть.
Однажды немец оставил на выступе стены пачку сигарет. Думаю нарочно. И один из заключенных ее взял. Ему назначили сто ударов палками каждый день. В первый день это был молодой здоровый парень, через неделю — скрюченный старик, который еле ходил.
Я попал на работу за семь километров. Это было самое страшное место: оттуда убежать было нельзя — наше бывшее артиллерийское училище, окруженное стеной, стоявшее в поле. Немцы там были злые, взвинченные.
— Совсем уже не такие, как в начале войны?
— Уже не такие. Водили заключенных просто – в правой руке оружие, в левой длинная хворостина. Это было страшно. Мы валялись на полу. И там-то я однажды увидел сон: Женщина – то ли мать, то ли это была Богородица, не знаю до сих пор, одетая в серую хламиду, не шла, а плыла по воздуху ко мне. И внутренний голос сказал: «Сегодня я уйду». На следующий день нас отправили на покрытую лесом гору. Человек пятнадцать. Было холодно, нас заставили собирать щепки для костра. Среди нас был «ботаник», который сел на землю, и пока с ним немцы разбирались, я медленно, медленно, вроде бы собирая щепки, начал тихонько спускаться с горы к дороге. Вижу: на дороге стоит группа пленных и немцы. Уйти дальше – некуда, вверх – назад к «своим». И я решил идти сквозь. Совершенно спокойно, вразвалку, через них. Немцы не обратили на меня внимание, что-то разглядывали около колодца. Я медленно шел вперед. Впереди – железная дорога, насыпь. Мне оставалось ее перейти, и тогда можно броситься, бежать, прятаться. Но эти несколько сот метров были самыми долгими в моей жизни. В итоге я снова оказался на фронте.
— А еще вы были в концлагере в Орле…
— Да, когда снова попал в плен. В Орле сидел в одиночке. Меня направили в карантинный блок, старшим над перебежчиками. Причем, чувствовалось, что их презирали сами немцы. Мы получали пайку хлебок из опилок. Ее делили на 4 части. Человек отворачивался, его спрашивали: кому этот кусок – он называл имя. И так «справедливо» распределялись куски. Они все время ругали «советскую власть». Меня это дико бесило. Я однажды, от злости, словами из спектакля «Поднятая целина» по Шолохову, им бухнул: «Я еще доживу до тех пор, когда вас все повесят». Это было красной тряпкой, мне хорошо всыпали, и пошли жаловаться немцам, что я занимаюсь советской агитацией. Последовал допрос и одиночка. Из нее меня увезли дней за пять до взятия Орла. Посадили в вагон. Раздели, досмотрели. Но я умудрился провезти нож в том месте, где рукав пришивается к тужурке. Остановились на станции Познань. Долго стояли. Я валялся наверху на палатях, и видел в окно одну и ту же картину — название вокзала «Poznan», водокачка и часть моста.
Спустя десять лет после войны, будучи артистом театра им. Моссовета, в шикарном международном вагоне я ехал с театром на гастроли в те же места. Поезд остановился на какой-то станции. Я выглянул в окно и вздрогнул: мы стояли на том же самом месте, что и в войну. И из окна международного вагона было видно название станции, водокачка, мост. Ощущение было страшное.
А тогда, в том военном вагоне, я попытался бежать, ножом прорезав дырку в полу. Но немцы не дураки, на станциях вставали охраной вокруг вагона. А наутро обнаружили дыру. Всех раздели, в соседнем вагоне тоже всех раздели, и, согнав в один вагон, абсолютно голых, десять часов, стоявших плечом к плечом, везли до станции назначения.
Привезли в очень страшный концлагерь, бараки в земле. Там на заключенных испытывали какие-то медикаменты, говорили, что делают прививки. Но мы знали, что от ничего хорошего ждать не приходится. Но снова случилось чудо, пока немцы разбирались с человеком, который сопротивлялся прививкам, я бочком-бочком прошел к выходу, мимо очереди, как будто мне укол еже сделали. Потом снова был фронт.
— Все это очень страшно. Что дал вам в последующей жизни страшный опыт концлагерей?
— Как ни странно, война и плен мне дали очень много. Очень. Я понял, что такое любовь, что такое смерть, что такое предательство, дружба, самоотверженность. Я все это видел, испытал на себе, и знаю изнутри. А, если я это видел и прошел, то все остальное уже не страшно. Я видел людей, которые спасались. Я сам спасал людей.
— Николай Сергеевич, ну а сегодня о чем мечтается?
— Я мечтаю о встрече с каким-то сценаристом, который написал бы о войне без изображения самой войны, а о судьбах людей покалеченных, в том числе и в послевоенное время, проверками КГБ. Я пришел с войны весь зажатый, перевернутый. Естественно, это отразилось и на моем характере, и на моей работе в театре. Меня тоже несколько раз допрашивали, но я был чист, мог по минутам рассказать свою историю. Это спасло от Сибири.
Но из-за того, что я был в плену, меня не брали ни в один театр. И я могу только поклониться в ноги Юрию Завадскому, который закрыл глаза на это, и все-таки взял меня. Долгие годы потом я имел счастье работать на одной сцене с Любовью Орловой, Верой Марецкой, Николаем Мордвиновым, Ростиславом Пляттом. А с Валентиной Серовой мы просто были друзьями.
— Какие ощущения вы испытываете, выходя на сцену?
— Я обожаю молодежь, и смею думать, что и она меня обожает. Есть такое поверье: если хочешь убежать от старости, окружи себя молодыми. У меня к ним товарищеское чувство, я за них болею, стараюсь с ними иметь душевные отношения, привить то, что я сам некогда получил от больших мастеров.
Елена Булова
Фото предоставлено пресс-службой Театра имени Моссовета.