Сегодня мы впервые публикуем воспоминания о первых днях Великой Отечественной войны кандидата геологоразведочных наук, коренной москвички Лапиной Гертруды Константиновны
Гертруда Константиновна родилась на территории современной столицы, в районе станции Чухлинка, которая в 1941 году считались окраиной Москвы (сейчас это – практически центр города, район Рязанского проспекта, в 10 минутах езды от Таганской площади – прим. ред)
Гертруда Константиновна закончила Московский геологоразведочный институт, всю жизнь работала во Всесоюзном Институте Минерального сырья на Ордынке. Будучи горным инженером- гидрогеологом, она с геологическими партиями объездила большую часть нашего Отечества – Прибалтику, Урал, Казахстан, Забайкалье, Приморье, имела научные труды, ей довелось работать и за пределами СССР задолго до того, как выезд из страны в качестве туриста стал общедоступным. Биография геолога полна интересными встречами, деталями, событиями.
Но на начало войны маленькой Гере было всего лишь девять лет. Она жила со своей мамой Александрой Васильевной, которая через месяц после начала войны, должна была родить Гере маленькую сестричку Тамару. Воспоминания Лапиной Г.К. о первых днях войны — столь отчетливы, как будто это было вчера и, конечно, бесценны для тех, кто интересуется прошлым своей родной столицы города и историей страны.
(Ранее воспоминания никогда не публиковались, мы печатаем их без редактирования – прим. ред.)
***
… Детство кончилось внезапно. Я совсем не помню этот день, когда по радио было передано обращение Сталина к народу, начинавшееся общеизвестными словами «дорогие братья и сестры!». Уличных громкоговорителей в поселке не было, вся внешняя связь с миром осуществлялась через черные тарелки домашнего радио. С улицы слышались громкие крики бегающих мальчишек: «Война! Война!». У входов в подъезды собирались небольшие группы жителей бараков.
Зато я хорошо помню ночь первого налета на Москву, когда зенитные взрывы и лучи прожекторов подняли всех обитателей дома с постелей и собрали их в коридорах у выхода и на лестницах, ведущих на второй этаж. Но это было позднее, в августе, когда мама с маленькой Тамарой вернулись из роддома. До сих пор у меня сохранилось затуманенное временем воспоминание нереальности происходящего, таким сильным было высказываемое жильцами убеждение, что все это скоро закончится.
Тут самое время вспомнить, как именно мы жили в этом месте в довоенное время.
Основная часть этого района – улица Коноваловская, названная по имени известного русского химика конца XIX века, связывала платформу Чухлинка с Рязанским шоссе. Одна сторона улицы была застроена стандартными в два этажа домами, вмещающими до 40 комнат, практически бараками. Каждый дом имел два входа, узкие лестницы вели на второй этаж. Вдоль дома протягивался сквозной коридор, в который выходили двери комнат. Остальные удобства находились вне дома.
Водой снабжал уличный водопровод – одна колонка на все двенадцать домов. С другой стороны Коноваловскую улицу обрамлял огромный массив великолепного соснового леса, разделенного грунтовыми дорогами – просеками на большие участки, застроенными частными домами и двухэтажными дачами, известными по фамилии их владельцев. В таких домам жили некоторое из моих соклассниц. Участки, разгороженные шканечными заборами, утопали в зелени. Коноваловская улица заканчивалась тупиком, где разместился поселок метростроя.
Здесь жили строители первых линий метростроя, к которым принадлежали и мои родители: отец – проходчик, электросварщик арматуры, мама – работник общепита для подземных рабочих.
Поселок состоял из двух-трех одноэтажных бараков, огороженных высоким дощатым забором с широкими воротами и пожарной каланчой при въезде. Поселок был привилегированным со своим продуктовым магазином, амбулаторией и кубовой, где в любое время суток была горячая вода. Был в поселке и клуб, где в выходные дни показывали кинокартины. При клубе была библиотека, работавшая один день в неделю.
При детской робости, только самое страстное желание помогало получить дважды за вечер детскую книжку, которая читалась тут же , у входа на ступеньках библиотеки. Это был мир, тянувший к себе более благоустроенной жизнью, но недоступный большинству жителей за его пределами. Правда медицинскую помощь амбулатория оказывала практически всем. За кипятком же в кубовую из всех прилегающих домов ходили только дети.
…Но вернемся к первым дням войны. Налеты авиации участились, так как на этой окраине города располагались действующие машиностроительные заводы, крупные промышленные базы и железнодорожные узлы.
Тогда на поле, около школы, были выкопаны траншеи, оборудованные под бомбоубежища, в которых на каждую ночь размещались жители двухэтажных бараков. И так было до конца следующего года…
…В день объявления начала войны мама, подсчитав все денежные ресурсы, послала меня купить спички, соль и жестяную банку керосина, строго запретив расходовать сдачу на покупку ста граммов карамели «китайская смесь», которой обычно сопровождался мой поход в керосиновую лавку, бывшую далеко от дома.
Так начиналось разделение мирного времени с радостями беззаботного детства и многих месяцев войны, определивших выживание по продовольственным карточкам, и отсутствием топлива в домах.
Норма выдачи по карточкам в Подмосковье была крайне жесткой. Ежедневно выдавался хлеб из расчета по 300г и 200г — на детей и иждивенцев. И ежемесячно — килограмм круп, заменяемых обычно картофелем, 300 г сахара в виде повидла или джема, и 300 г растительного масла или его заменителей.
Приобретение продуктов было строго привязано к определённому магазину, как правило, на значительном расстоянии от дома, требовалось стоять в очереди много времени. Реализовать карточки можно было лишь за несколько приходов.
Вообще-то вопрос пропитания семьи в разные годы решался по-разному. В первые месяцы войны до конца 1941 года, пока въезд в центр города из пригорода не был ограничен контрольно-пропускным режимом, все жители до первого снега собирали на полях Подмосковья остатки неубранного урожая овощей – капусты, кормовой свеклы, картофеля.
В это время большой поддержкой была возможность покупать в заводских столовых района остатки овощных обедов. Но для этого не всегда хватало денег.
Другой возможностью был обмен одежды и ценных вещей на продовольствиях в близлежащих деревнях пригорода, куда позволяли добраться транспортные условия. Так маме удалось обменять кадушку замороженного молока для маленькой Тамары на новый костюм ее отца. После того, как опасность окружения Москвы была устранена, и возобновился проезд по железной дороге до города Каширы, мама выезжала с Павелецкого вокзала и обменяла на мужскую одежду и свои женские украшения несколько килограммов муки. Это помогло выжить. Тем не менее, летом 1942 года со склонов Симоновки была выбрана вся трава-лебеда и съедена.
В последующие два года войны вся территория между домами- бараками поселка была вскопана под огороды, где был посеян укроп, щавель, лук, посажена свекла, капуста.
И я не запомнила случая каких-либо конфликтов между соседями и кражи с чужого огорода.
…Вопрос топлива решался в основном путем сбора остатков бросового угля на железнодорожных путях вдоль Симоновки и территории товарных складов у моста «Перово-Товарная». Собиралось все, что могло сгореть в голландской печке. Деревянные изгороди были разобраны на топливо в поселке еще в начале зимы 1941 года. На второй год войны жителям поселка выдавали ордера на получение какого-то количества торфа, разработки которого начали вести в районе Косино. Но разжечь торф в голландской печке без дров невозможно , поэтому подростки внимательно следили за провозом дровяных бревен по Симоновке. Как правило, товарные составы проходили очень медленно, появлялся десяток-второй взрослых парней и подростков, проживавших в поселке, которые по ходу состава сбрасывали бревна с платформ. Сброшенными дровами могли пользоваться все, кто был в состоянии унести их. Это был неписанный кодекс. И я не помню случая, чтобы взрослый парень отобрал у младшего полено дров. Совсем малые дети ходили собирать щепки после колки дров у дровяных сараев, и часто получали несколько поленьев от счастливого обладателя дровяного запаса. В последующем, когда наладилась автомобильная связь с Серпуховым, родственники мамы вместе с мешками картофеля присылали по четверти кубометра напиленных дров, которые , как большая ценность хранились в нашей жилой комнате…
До окончания войны оставалось четыре долгих года.
По записям Г.К.Лапиной материал подготовила Елена Булова