fbpx

Александр Курляндский: «…Один человек не похож на другого… Это различие надо попытаться понять и принять»

Александр Курляндский: «…Один человек не похож на другого… Это различие надо попытаться понять и принять»

 

Сегодня в возрасте 82 лет ушел из жизни автор «Ну, погоди!», писатель, сценарист, драматург Александр Курляндский.  Об этом его близкие сообщили радиостанции «Эхо Москвы», не указывая причины смерти.

В студии у Александра Ефимовича Курляндского

Те, кто знал Александра Ефимовича, смело могут сказать, что этот человек был полон сюрпризов. Например, мало кто подозревал, что до создания им мультипликационных «нетленок», среди коих – истории о «блудном попугае» Кеше, «великолепном Гоше», о Бабе яге, которая «против», он работал прорабом на стройках коммунизма. Затем служил в Советской армии и строил всякие секретные объекты, которые потом активно ломали. Курляндский писал сценарии капустников и юмористические рассказы в популярные передачи – «С добрым утром!», «Клуб 12 стульев», «Огонек». Его перу принадлежат десятки сюжетов в «Фитиле» и «Ералаше», пародийный боевик «Тринадцатая ножка Буша» и книга «Тайна кремлевских подземелий».
Но мы в основном знаем о его творчестве по множеству историй, послуживших основой полусотни мультфильмов.

Предлагаем вашему вниманию интервью, которое Александр Курляндский при жизни дал нашему обозревателю.

– Александр Ефимович, вы практически всю жизнь прожили в Москве. Что этот город значит для вас?

– Москва – мой родной дом, где я чувствую себя уютно. Хотя езжу много, но куда бы ни забрасывала меня жизнь, подолгу задерживаться не могу – тянет в столицу. Люблю центр, живу в легендарном писательском доме, хранящим шаги Камова, Германа, Аксенова, Михалкова-Кончаловского, критика Лакшина.

А детство прошло рядом с Китай-городом. Я описал свой родной Старосадский переулок в повести «Моя бабушка – ведьма». История там вымышленная, но приметы детства – самые реальные.

– А каким вспоминается оно, ваше московское детство?

– Флигелек, в котором жила наша семья, стоял во дворе. Когда-то там были конюшни, и, возможно, в двадцатые жила прислуга. Отец – человек с руками и мозгами – эти конюшни переоборудовал в приличное по тем временам жилье, правда с очень низкими потолками: у нас оказались две небольшие комнатки, в одной – дед и бабка, а в другой – мои родители и я с сестрой.

Я помню двор дома-колодца, кирху с располагавшейся в ней студией «Диафильм». А еще – крутизну московских переулков в этом районе. Послевоенные грузовики американского происхождения неизменно пробуксовывали на подъемах, и этот забавный спектакль нас, мальчишек, безумно веселил.
Ощущение Москвы того времени – это непрекращающийся праздник, неизбывная радость, с которой мы гоняли клюшками-самоделками шайбу или играли в футбол. Это – неизменная теплота и юмор родителей, деда, бабки – жили тесно, но теснота компенсировалась какой-то поэтикой, детство воспринималось сочным и радужным.

– А удалось ощутить прелесть жизни в московских коммуналках?

– Нашу семью принял в свои объятия «коммунальный очаг» в Подсосенском переулке. Особый мир… В соседней комнате жила чета, главою которой был морской офицер, изрядно любивший выпить. Мне в ту пору было пятнадцать. Родители отправлялись в кино, и Валентин Матвеевич, как мужчина мужчину, приглашал меня в гости – накрывался стол, на котором неизменно стояла перцовка. Меня обучали ее употреблять правильно. Дома у нас, кстати, стояла водка, но отец, человек непьющий, держал ее для гостей. Чтобы закрепить навыки, я несколько раз к этому графинчику прикладывался, а оставшийся объем разбавлял водой. Помню свой ужас, когда пришедший в гости брат отца, опрокинув стопку, удивился: «Фима, а что у тебя слабая водка-то такая?» Отец равнодушно предположил, что «продукт» выветрился.

– Ваши родители поддерживали ваши писательские устремления?

– Честно говоря, когда я, окончив инженерно-строительный институт, получив диплом, начал что-то там писать, родители-инженеры не особо обрадовались. Но отца всегда выручало его потрясающее чувство юмора. Позже, когда уже пришло признание, папа обычно говорил приятелям: «Каково? Тут всю жизнь шутишь бесплатно, а Сашка деньги за это получает?» Вторая замечательная фраза относилась к моей рассеянности: «Рассеянность присуща гениальным людям. Откуда же она у тебя?»

Но на самом деле писать-то я начал гораздо раньше – в школе. Там же, кстати, осознал, что сатира – жанр опасный. Я выпускал журнал с симпатичным названием «Клизма», содержащий карикатуры на учителей. Он пользовался большим успехом. Однажды на уроке меня застукала учительница.

Отобрав «издание», она детально его изучила и попросила более без родителей не появляться. Но родители проигнорировали ее, как оказалось позже, обоснованную тревогу и ее самою, видимо запеленговавшую во мне задатки будущего профессионала, и к моему творчеству относились спокойно – «сынок шутит».

Относились они к моему юмору спокойно и когда я поступил в Московский инженерно-строительный институт на факультет теплогазоснабжения и вентиляции. Что подразумевало, что теперь определенную часть жизни я посвящу стройкам коммунизма, установке унитазов и сливных бачков.
– А вы об этом с детства мечтали?

– Нет, с детства я мечтал жить на необитаемом острове. А потом мечтал строить самолеты. Но человек, ведь, как известно, только предполагает… Нет худа без добра, именно в этот период я познакомился с Аркадием Хайтом – своим будущим соавтором. Мы организовали коллектив СНИП, аббревиатура расшифровывалась приблизительно так: «Потанцуем И Накиряемся Сегодня». И стали самыми активными участниками знаменитых КВНов, в которые играла вся страна. Коллектив прославился на всю Москву, мы даже ездили в Питер на соревнования.

– А вот интересно, на упомянутых вами стройках коммунизма что пришлось строить?

– У меня было несколько важных объектов, разбросанных по Москве. Ну, например, котельная в Клуба Русакова в Сокольниках. Там произошла замечательная история, многому на самом деле научившая. У меня работал сварщик с подручным. Однажды, объезжая объекты, я увидел, что сварщик бьет баклуши – его подручный запил. Я решил встать вместо подручного и проработал полдня. В это время на объект приехал начальник управления, увидев меня за работой, посмотрел пристально и уехал. Я, честно говоря, ожидал появления фотографии на Доске почета, а начальник управления только спросил: «Товарищ Курляндский, а если завтра у вас десять подручных запьют, что вы будете делать?» Вот так он меня «опустил».

– После армии вы с Хайтом оказались в Студенческом театре МГУ, гремевшем на всю Москву, и писали миниатюры, которые потом там много лет с успехом играли?

– Общение со студенческой «левой» молодежью, к коей мы причисляли и себя, давало мощный эмоциональный заряд, театр-студия определяла особый нравственный, социальный уровень времени. Нас действительно стали активно приглашать на радио, в «Крокодил», в «Юность». Дальше возникли «Клуб 12 стульев», «Фитиль», «Ералаш».

– В то время писатели-юмористы только одни и «брали» бюрократические и социально-политические крепости штурмом?

– Будем честны, настоящие сатирики – это Гоголь, Салтыков-Щедрин, Булгаков. А то, чем мы занимались в те времена, – это была разрешенная сатира. Была граница дозволенного. Если удавалось хотя бы на полшага заступить за нее, это было событием. Настоящие сатирики сидели в тюрьмах. Это те, кто печатался в самиздатах. Это «Метрополь». Это Войнович с его «Чонкиным». Это Солженицын, у которого в «Круге первом» есть сатирические моменты. А мы были юмористами. Сочиняя юмористические пьесы, я понял, что стену не прошибить. И поэтому нашел свою нишу. Ею стала мультипликация.

– Вот оно как?!

– Да. «Союзмультфильм» однажды нам с Хайтом, Камовым и Успенским предложил сделать короткий, смешной сюжет. Герои должны гоняться друг за другом и попадать в разные забавные ситуации. Перебирались различные варианты: лиса и курица, волк и петух. В конце концов остановились на волке и зайце. Заяц возник почти сразу, а фигура Волка долго не вырисовывалась. Но однажды Котеночкин, гуляя по городу, забрел в какую-то подворотню и увидел приблатненного паренька, в клешах с гитарой и папироской в зубах. Перед ним был будущий Волк – типичный представитель своего времени, российский характер со всеми остро-социальными атрибутами.

– А Попугай Кеша возник на ветке?

– Точнее, на заснеженной ветке. Его увидел художник Валентин Караваев зимой в московском дворике. Мы фантазировали: как он вылетел из форточки? Заблудился ли? Поссорился ли с хозяевами? Решил ли их проучить?

– То есть для создания героя будущего мультфильма нужен осязаемый «персонаж»?

– Толчком может послужить все, что угодно. Однажды я просто созерцал старые обои над диваном, с трещиной и пятном от моей головы. И вдруг увидел в этом пятне озеро, а в трещине – экватор. Тут же закрутилась история про два народа по обе стороны экватора. А прямо на нем родилась собака: северная ее часть вся в шерсти, она была похожа на льва, а нижняя (южная) – голая, как у поросенка. Потом в историю попал недоброжелатель, поссоривший эти два замечательных народа. Вот так случилось, что сегодняшняя глобальная история с национальной рознью была описана мною задолго до того, как в нашей стране обострились национальные конфликты в мультфильме «Чуки-Куки». Он про то, что один человек не похож на другого, что это различие надо попытаться понять и принять.

– На ваши сюжеты сделано полсотни мультфильмов, среди которых известные бренды. А какие ваши сюжеты любимые?

– «Сезон охоты», «Жили-были матрешки», «В зоопарке – ремонт» и «Спасибо, аист!».

Елена Булова

 

Читайте также:

Планета по имени Сергей Бондарчук

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *