Старый диктофон: вспоминаем Сергея Арцибашева

Старый диктофон: вспоминаем Сергея Арцибашева

Сергей Арцебашев

12 июля исполнится пять лет как ушел из жизни большой друг нашей редакции, народный артист России, кавалер ордена Почета, замечательный режиссер и талантливый актер Сергей Николаевич Арцибашев. Очень часто после спектаклей, которые шли в созданном им Театре на Покровке, мы собирались в небольшом кабинете за сценой: накрывался стол, живо обсуждалось увиденное. Посиделки могли продолжаться до рассвета. Сергей Николаевич часто брал в руки гитару, пел песни обожаемого Высоцкого, которые звучали во многих его спектаклях. Ушел он так же стремительно и неожиданно, как и его кумир. Вот уж воистину «прерванный полет». Интервью, которое мы сегодня предлагаем вашему вниманию, было сделано незадолго до его кончины.

– Сергей Николаевич, до наступления совершеннолетия вы жили в тайге. Это как-то отразилось на становлении будущего режиссера?

– Жизнь в таежном поселке сильно отличалась от городской, хотя я в детстве не слишком об этом задумывался. Для меня вполне естественным было спать на печи, вставать на рассвете вместе с первыми криками петухов, мычаньем коров, которых надо было доить, с хрюканьем свиней, которых надо было кормить. Мы жили в деревянном доме с большим двором и хозяйственными постройками. В староукладной семье, где, кроме деда и родителей, было шестеро детей, все трудились в меру сил. Очень почиталось слово старших. Женщин уважали, они были хранительницами очага. Отец, человек физически сильный, работал на заготовках леса, мама преподавала в школе так долго, что ее бывшие выпускники приводили к ней уже своих внуков.

Сергей Арцебашев

– Какие черты характера закладывались и какие навыки нарабатывались в то время?

– Пожалуй, упрямство. А еще выносливость и аккуратность. Мне, младшему из мальчишек, часто приходилось доделывать работу за старшими братьями, то есть ездить за дровами, водой, печь топить. За водой надо было ехать с тяжелой бочкой. Зимой я ставил ее на санки, волок их в гору. Наполнял бочку водой, а затем бережно по обледенелой горе санки надо было скатить вниз. Вода расплескивалась, горка быстро леденела. Спуск требовал большой виртуозности: очень часто бочка кувыркалась со скользящих саней, а мне приходилось все начинать заново. Ну, а уж дома я разливал воду из бочки по меньшим объемам, сам ставил ее подогревать на печь.

– Наверное, в тайге приходилось охотиться и рыбу ловить?

– Поскольку поселок стоял на берегу реки, то на рыбу ставились сети, чтобы улов был побольше – семья-то огромная. А вот охота действительно была в чести, поскольку зверь – это и мясо, и шкура. Отец в юности с моим дедом и на медведя ходил, и на лося. Я помню в доме многочисленные шкурки – заячьи, лисьи, они были повсюду.

– И как же вас, выросшего в такой глухомани, занесло в режиссуру?

– Режиссура не обязательно ведь связана с театром или кино. Уже в детстве я начал режиссировать спортивные футбольные соревнования в своем поселке. Разбил территорию на карте на кварталы, организовал восемь команд. Нашел судей, составил протоколы матчей. Папу уговорил разметить поле. Ну, и создал собственную команду, где стал капитаном. Для нас, мальчишек Кальи, этот чемпионат был сродни мировому первенству.

– А первое соприкосновение с театром помните?

– Впечатление было ошеломляющее и судьбоносное. Задумав отправиться в театр, я долго копил деньги на билет, а попав в Свердловск, сразу же пошел в кассы. Я узнал, какие места самые лучшие, и приобрел билет в первый ряд партера. Помнится, шла пьеса Максима Горького. Занавес поехал в сторону, и из глубины кулис на меня повеяло древним театральным духом: пылью, свежесклеенными декорациями и еще чем-то, трудно поддающимся определению. Тогда каждой клеткой своего тела я ощутил, что это – мое и на всю жизнь, я готов был этой пылью дышать всю жизнь. Поэтому, когда пришло время поступать, я стал убеждать родителей, что мое место не в политехникуме, куда поступили старшие братья, а в театральном. Отец, человек волевой и авторитарный, даже думать мне запретил в этом направлении, считая, что это не профессия для настоящих мужчин. Щадя чувства отца, временно уступив ему, я начал учиться в Политехникуме и одновременно играть в народном театре. Потом сам организовал драматический кружок, поставил пьесу, изучил теорию режиссуры, прочитав всего Станиславского, Немировича-Данченко, Таирова, Мейерхольда. Пришлось и в армии послужить. Все эти хитросплетения судьбы потом нашли отражения в спектаклях и фильмах. В 1981 году я уже окончил режиссерский факультет ГИТИСа, был приглашен Ю. П. Любимовым в Театр на Таганке, где проработал до 1989 года. Ну, а потом я возглавил Московский театр Комедии и с 1991 года стал художественным руководителем «Покровки».

– Многие говорят об исключительности вашей режиссуры, уникальности вашего способа взаимодействия со зрителями, позволяющего назвать его «школой актерской игры по Арцибашеву». В чем магия?

– В том, чтобы подключить зрителя и дать ему возможность пережить чужую судьбу как свою собственную, не на расстоянии, а вблизи. Возможно даже, за одним столом, как это происходит у нас в «Трех сестрах» Чехова. Вот тогда зритель становится парт­нером, иногда молчаливым, думающим, иногда принимающим самое активное участие. У нас есть любопытный опыт: мы за рубежом играли «Трех сестер», и всегда на языке Антона Павловича, то есть на русском. Однажды мэр одного из немецких городов пришла к нам на спектакль, который мы играли без перевода, и я очень хотел, чтобы она оказалась за столом на именинах у Ирины, то есть в сердцевине действа. На следующий день она нас пригласила в мэрию на прием. И я ее спросил: «Ну, вы что-то поняли?» А она ответила: «Еще бы! Мне все время хотелось эту вашу противную Наташу ткнуть своим зонтиком!» Какие сильные чувства! И ведь никакого языкового барьера… Когда в театре все построено на эмоциях, их не надо переводить, человек включается в действие и становится соучастником.

А в Мюнхене на фестивале (тоже играли без перевода), в этой же сцене, зрители вставали и танцевали с нашими героями. А я-то ломал голову: как же я немцев усажу назад на кресла без знания языка?! Даже побежал узнавать, как будет звучать по-немецки фраза «садитесь, пожалуйста». Но они сами стали подниматься, танцевать по ходу спектакля, а в том месте, где должны сесть снова на стулья, дружно сели. Вот так работает эмоциональное театральное поле, если оно существует в спектакле и правильно выстроено. В самом конце немцы дружно затопали. И устроители спектакля объяснили мне, что в Мюнхене это считается колоссальным успехом – когда зрители топают ногами в финале!

– Я знаю, что театр одно время был вашим домом не только в переносном, но и в прямом смысле слова. Вы жили в театре?

– Мне так хотелось успеть что-то сделать, что я здесь проводил все основное время. Хотя, подбираясь к пенсионному возрасту, понимаешь, что что-то упущено. Хотя бы общение с теми же детьми, с друзьями. Театр стал моей жизнью, хобби, отдыхом. Если я что-то читал, то читал всегда литературу по профессии – Достоевского, Чехова. Увлекался золотым и Серебряным веком. Свободных минут для себя было мало. Отдыхать, похоже, так и не научился.

Елена Булова.

Читайте также:

Старый диктофон с Сергеем Юрским

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *